В нашем бесконечном марафоне по внедрению цифровых помощников и автоматизации процессов, когда кажется, что скоро даже за классным журналом будет следить нейросеть, полезно вспомнить, что у нас всё еще остаются понятия, которые звучат солидно и неподъемно. Возьмем, к примеру, слово «прерогатива». Согласно словарному смыслу, это исключительное право, которое принадлежит какому-либо государственному органу или конкретному должностному лицу. Звучит весомо, правда? Сразу представляется кабинет с дубовым столом и человек, чье единственное право — подписывать бумаги, создающие новые бумажные проблемы.
Интересно наблюдать, как этот термин просачивается в нашу реальность. В книге Алексея Калугина «Игра на выживание», вышедшей еще в 2007 году, есть фраза, которая сегодня звучит почти как политический манифест: «И уж тем более не занимаются планированием – это прерогатива людей». Задумайтесь над этим масштабом. Пока ведомства пытаются оптимизировать всё, что движется, включая педагогические процессы, нам напоминают, что планирование — это всё еще человеческая привилегия. Хотя, глядя на очередные графики «эффективности», присланные сверху, трудно отделаться от ощущения, что планирование давно превратилось в имитацию жизни.
Впрочем, если следовать букве определения, прерогатива — это не просто привилегия, а некий монопольный инструмент власти. Государственный орган забирает себе исключительное право, и никто другой его трогать не смеет. Мы привыкли к этому в образовании: право решать, каким будет учебный план или сколько часов мы должны тратить на заполнение электронных отчетностей, всегда остается за теми, кто сидит в кабинетах. И пока планирование остается прерогативой людей, мы продолжаем пытаться вписать живую педагогику в сухие рамки должностных полномочий, надеясь, что алгоритмы хотя бы не будут требовать от нас объяснительных.
Источник: Эрудит
