В японской поэзии, как и в наших методических пособиях, всё всегда слишком красиво и выверено. Вот вам классический пример: летняя ночь в городе, где луна на небе сияет, словно начищенная медаль, а здание на углу переулка внезапно превращается в орган. Нам предлагают созерцать этот упорядоченный хаос, пока утомленный разгулом человек пытается просто дойти до дома. В этом есть некая пугающая системность, когда даже архитектурные объекты обязаны занимать строго определенные роли в пейзаже.
Пока изгибаются цветные линии реклам — эти вечные декорации для любого городского шума — главный герой бредет в неизвестном направлении. Его губы приоткрыты, а сердце, по воле автора, отчего-то объято печалью. Знакомое чувство, не правда ли? Это то самое состояние, когда внешняя форма вроде бы соблюдена, а внутри — пустота или тяжесть. Голова героя ощущается как темный ком земли, что звучит куда более реалистично, чем любые отчеты о «благополучии и процветании».
И вот, несмотря на эту экзистенциальную тяжесть и земную тяжесть в голове, он идет себе и напевает: «Ля-ля-ля…». Этот бессмысленный мотив под конец текста выглядит как идеальная иллюстрация того, как человек привыкает функционировать в условиях полной абсурдности происходящего. Текст в переводе А. Долиной передает этот странный контраст между торжественной луной-медалью и обычным, потерянным человеком, который просто пытается сохранить лицо, напевая себе под нос нечто совершенно невнятное.
Источник: Японская литература
